Лично меня это не коснулось. Я так и думала, что будет полный кабак, поэтому специально взяла билеты на открытие выставки. Уже на второй день Британский музей ввел полный запрет на фотографирование Гобелена из Байё. Официальная причина: посетители слишком долго задерживались у экспоната.
А дело было не в посетителях, а в жадности организаторов. Сначала они создавали ажиотаж электронных очередей. Затем они продали слишком много билетов на один слот. В итоге они пытались замаскировать это тройной очередью на входе в зал. Около 70 метрового гобелена, наполненного множеством сцен на основном полотне и маргиналиях мы провели около 20 минут.
Я знаю это достоверно, потому что я фотографировала без остановки и не мешая движению очереди и время зафиксировалось на фотографиях.
Это было бы и невоможно — задерживать очередь. Охранники шипели, что змеи. И только лишь посетители делали шаг, как через громкоговоритель и сбоку сообщали, что мы должны продвигаться дальше. Это высокий стресс, когда тебя подгоняют.
В конце концов, если музею нужна была стремительность полёта, можно было бы установить движущуюся ленту — как это сделано в Тауэре около корон — и там можно проезжать мимо сколько угодно раз.
Но дирекция не хотела, чтобы выставка выглядела совсем уж откровенным воровством денег. Мол, людям дается 40 минут. Но это ложь. Эти 40 минут они начинают отсчитывать с произвольной точки. Я сняла видео, как двигалась очередь и скорость её видна, скорость не соответствует заявлениям музейщиков.
Ограничения на фотосъемку экспозиций — полную или частичную — есть во многих музеях мира. Обычно в ажиотажных местах или там, где речь идёт о правах на изображение конкретного объекта. И об этом известно заранее, при покупке билетов и планировании поездок. При покупке билетов на гобелен ничего такого не говорилось.
Я сочувствую всем людям, которые не смогли делать фотографии, потому что для меня невозможность фотографировать равноценна тому, что я бы осталась дома. Без фото я буквально почти ничего не вижу и не запоминаю в пространстве музея, абсолютно не могу перевести таблички или понять аудиогиды. Во-первых, потому что у меня очень плохое зрение и я годами не могу подобрать подходящие очки и для дали, и для чтения, и для компьютера, и для вождения машины…
Во-вторых, я не знаю никаких иностранных языков в достаточной степени. Конечно, я могу догадываться о произведениях из-за насмотренности или общего контекста, могу переводить простые таблички. Но текст рассчитан на носителей, не говоря уже про аудиогиды. Поэтому я перевожу всё дома, помещая фото табличек в гугл-переводчик картинок.
В-третьих, атмосфера стресса в музее не дает мне ничего запоминать и понимать даже если таблички на понятном языке. Возможно, если бы моя жизнь сложилась иначе, и у меня были бы хоть какие-то структуры поддержки, в конце концов — родственники, да ещё стабильно рядом, всякое перемещение по миру не было бы стрессом. Но этого ничего нет, потому что я с 2010 года в эмиграции. Языки, страны, быт меняются, проблемы неистребимы, стресс перманентен. Каждая выставка требует организационных усилий — чтобы вырваться из бытовых проблем или из больниц. Чтобы не просто пройти мимо экспонатов, а хоть что-то понять. Понять то, на что я трачу своё время и деньги.
Что повышает стресс? Усталость, тяжелая сумка, холод, голод, жажда, очередная болезнь, одиночество, иностранный язык, поведение окружающих (расторможенных мужчин), толпа, психологическое давление очереди, плохие условия на выставке, жара, отсутствие кондиционеров или громкий шум от них, грязь, мерцание, тёмные залы, плохое освещение или развеска, обстоятельства до и после выставки, ограничения по времени…
И когда на фоне лицемерных деклараций про инклюзивность, доступность среды, открытость и помощь людям с разной функциональностью помощь эта на практике обычно выражается в предоставлении от музея кресла-каталки (если человек уже на кресле, у него будет своё?), или же переводчика на один из местных языков глухих (хотя число местных глухих на порядки меньше тех людей, кого можно было адаптировать простым переводом на языки не-глухих), или же когда устанавливают формы экспонатов для британских слепых — которых приходит на выставку куда меньше, чем, к примеру, испанцев или французов… Когда на фоне бесконечных лучиков добра женщины по-прежнему по полчаса стоят в очередь в туалет, снабженный табличкой, что мужчины, воображающие, что они тоже женщины, должны увеличить эту очередь… Короче, ни черта на самом деле в музеях для инвалидов не делают, и даже фотографировать запрещают.
Но давайте забудем про людей с проблемами: ведь всё равно не существует функциональности, при которой человек способен полноценно изучить экспозицию без фотографий. Кроме замшелого академика, который 45 лет непрерывно смотрел на представленные экспонаты, никто ничего не запомнит и не поймет.
Вот перевод из статьи Why You Forget Most of What You See in Museums (2026) «Исследование, опубликованное в 2009 году в журнале *Museum Management and Curatorship, показало, что спустя всего две недели посетители могли вспомнить менее 20% объектов, с которыми они взаимодействовали. Не два года. Две недели. Три часа ходьбы, осмотра экспонатов, чтения табличек и фотосъемки — и всё это стирается из памяти, словно ничего и не было… Исследование, проведенное в 2014 году Линдой Хенкель из Университета Фэрфилда, показало, что люди, фотографировавшие музейные экспонаты, запоминали меньше деталей о них, чем те, кто просто рассматривал их. Она назвала это «эффектом ухудшения памяти из-за фотографирования». Камера становится своего рода костылем: мозг перекладывает задачу запоминания на устройство, а сами фотографии потом так и остаются невостребованными.»
Почему музейные фотографии остаются невостребованными? Потому что люди не относятся к ним как к чему-то значимому. Как к своему дневнику впечатлений. И не структурируют их в виде цифровой базы или блога. Если же фото делаются сознательно и с целью последующего изучения… Поэтому же нужно снимать таблички. Далеко не всё можно найти поиском по картинкам, но и мало кто выдержит отыскивать десятки тысяч подписей, лучше сделать всё в музейном зале. Чтобы картина хранилась рядом с атрибуцией. И конечно важно записывать свои эмоции после музея, важно вести дневники. Но это не что-то новое, без дневника не бывает исследователя.
Снова цитата из статьи «Трагедия не в том, что вы что-то забудете. Трагедия — провести три часа в здании, полном удивительных вещей, и уйти ни с чем: лишь с неясным ощущением, что было «неплохо», и галереей фотографий в телефоне, которую вы больше никогда не откроете.»
Фотография — современный и крайне эффективный способ делать заметки. А раньше для этого нужно было зарисовывать и записывать. Помимо того, что ты можешь увеличить объект и зафиксировать его для своей памяти с разных сторон, устройство фиксирует время, когда сделан снимок. И последовательность, в которой расположены предметы — то есть логику музейного повествования.
Образовательный музейный процесс без фотографий превращается в бессмысленную фикцию. Посещение крупного музея в его классическом, навязанном администрацией виде — плати и беги — рафинированный стресс и колоссальный объем хаотичных стимулов. Пытаться вдумчиво читать объемные экспликации, сопоставлять даты, анализировать структуру артефактов на ходу, находясь непосредственно в зале… на это нужно слишком много времени. В огромных музеях такого времени нет — ведь у вас всего 6-8 часов, после этого вам снова нужно платить за билет. А некоторые музеи бессмысленно огромные.
Но ведь можно купить каталог или посмотреть сканы высокого разрешения! Если бы мы жили в мире, где никому не нужна мотивация, это бы работало.
Официальный каталог предлагает картинку, освещенную и расположенную так, который захотел куратор или как было удобно фотографу. Там представлены тысячи объектов, с которыми вступал в отношения… фотограф. Он включал их в часть своей истории и так, как ему хотелось. Вы посмотрите пару страниц и отложите каталог, потому что коллекция не станет для вас духовно важной, персональной. Залов вы не помните, в каталоге — чужое восприятие и трактовка. Конечно, интересно читать каталоги. Но только когда у вас есть возможность составить и своё мнение.
Личный снимок фиксирует то, как видите вы. Да, он не глянцевый, он бликует, он кривой, объект там уродский. Но сохраняется мироощущение и эмоции в момент, когда вы видели объект, а также… как всё располагалось, где в зале вы стояли, как смотрели, что думали, как это соотносилось с другими объектами. Фото фиксирует конкретный угол зрения и соотношение масштабов.
Только когда экспонат стал частью вашей личной истории (через созданный вами кадр и присвоение «находки»), появляется реальное желание открыть тот самый каталог. Человек гуглит потому, что он хочет узнать больше про ту картину, которую он сам заприметил, оценил и сохранил.
За день люди делают 30 000 фотографий Джоконды. Посредственная картина, о которой никто бы и не думал, если бы в 1911 году её не украли. Рядом висит почти такая же «Святая Анна с Мадонной и младенцем Христом», но до Анны никому нет дела. Потому что её не воровали. Украли бы Анну — фотографировали бы её. Потому что вор персонализировал художественный опыт. Фотографы повторяют за ним — персонализируют общение с картиной, крадут изображение, создают доказательство собственного существования рядом. Я с Джокондой — следовательно я существую. Хотя вообще-то в магазине можно купить 100500 вариантов джоконд. Великий миф, который начался с похищения — вот это притягивает человечье стадо, не понимающее без указки, где же искусство, что искусство, зачем искусство.
Итак, 30 000 фотографий — это не про картинку, про связь. Личная связь с точкой на культурной карте мира. Да, эти 30 000 человек вряд ли будут погружаться в искусство дальше. Может, даже вики-статью про Лувр никогда не прочитают. Но это фиксация их уровня понимания значимости такой вершины культурного айсберга, как Джоконда. Я был. Пусть я ничего больше не понял и не успел, но я был здесь. Уровень нашей цивилизации это именно 30 000 снимков Джоконды в день. 30 000 религиозных ритуальных вотивных бытовых-магических преклонений перед культурой.
А что делают в музее художники? Они фотографируют референсы. Можно сколько угодно выдумывать истории про феноменальную память художников, но все они формируют себе коллекции картинок, которые копируют, заимствуют, обдумывают. Фотография первостепенна для всех артистов, потому что их взаимодействие с музейными объектами никогда не заканчивается. И чтобы сделать что-то новое, ты должен основательно изучать уже существующее, иметь возможность бесконечно обращаться к какому-то объекту в музее (или, скорее, к своим чувствам в момент его изучения), даже если не можешь больше попасть в этот музей.
Интерпретация картины «Пылающий июнь» Фредерика Лейтона
Когда художники фотографируют, они создают новые произведения. Есть интересное направление, фиксирующее синхронности музейных экспонатов и посетителей. А сколько людей находит своих двойников на старинных портретах! Получается, кто-то может фотографировать, кто-то нет, кто присваивает эти степени значимости посетителям? Как не вся дисфункциональность видна, так и не все исследователи ходят по миру с всклокочеными волосами и высунутым языком.
Запрещая съемку, институции навязывают посетителям роль осла в стаде, блокируя самостоятельное исследование.
Без фотографирование посещение любого музея — это что угодно: фитнес, туризм, убийство времени, стояние в очередях, инстаграмный цирк, ярмарка тщеславия… Но только не исследовательское и не образовательное мероприятие.